По знаку доктора помощники поднесли трубки к губам и начали раздувать огонь. Это возобновление пытки было чудовищно болезненным, и Роден, несмотря на всю власть над собой, так заскрежетал зубами, что чуть их не сломал. Он конвульсивно подпрыгнул и до того выпятил грудь, трепетавшую под огнем жаровень, что за этим страшным напряжением из нее вырвался крик... Крик страшной боли... но в то же время свободный... звонкий... оглушительно громкий крик. Грудь освободилась! - с торжеством воскликнул доктор. Он спасен... легкие работают... голос вернулся... Раздувайте огонь, господа, раздувайте... А вы, святой отец, - весело обратился он к иезуиту, - если можете, кричите... вопите... ревите, как хотите, не стесняясь: я буду очень доволен вас слышать, а вам станет легче... Мужайтесь... теперь... я ручаюсь за ваше выздоровление. Это чудесное исцеление... я о нем напишу статью... я буду о нем трубить повсюду! - Позвольте, доктор, - тихо сказал аббат д'Эгриньи, поспешно приближаясь к Балейнье.