Но принц ласково ему заметил: - Что же? Продолжай... я тебя слушаю... И, опершись на руку, он устремил на метиса зоркий, но бесконечно добрый взгляд, настолько добрый, что даже каменное сердце метиса невольно сжалось под влиянием легкого угрызения совести. Я говорю, повелитель, - продолжал он, - что, следуя советам вашего раба... который рекомендовал вам притвориться влюбленным в другую, вы довели гордую и надменную девушку до того, что она сама пришла к вам... Разве я вам этого не предсказывал? - Да... ты это предсказывал, - отвечал Джальма, сохраняя все ту же позу и по-прежнему необъяснимо ласково и внимательно глядя на метиса. Удивление Феринджи возрастало. Обычно принц не был с ним груб, но придерживался обращения, обычного на их родине, надменного и повелительного. Он никогда не говорил с ним так кротко. Зная все зло, нанесенное им принцу, подозрительный, как все злые люди, Феринджи подумал даже, что кротость господина скрывает какую-нибудь ловушку, и продолжал уже не так уверенно: - Поверьте, принц, если вы сумеете воспользоваться выгодой вашего положения, этот день утешит вас за все горести, а они были очень велики... Еще вчера... хотя вы так великодушны, что совершенно напрасно не хотите об этом вспоминать... еще вчера вы ужасно страдали, но страдали не только вы, но и эта гордая девушка! - Ты думаешь? - сказал Джальма. Я в этом уверен! Подумайте, что должна была она испытать, увидев вас в театре с другой женщиной... Даже если бы она вас любила мало... удар был бы нанесен по ее самолюбию... Если любила страстно... он задел ее сердце... и, устав страдать... она пришла к вам... - Значит, ты уверен, что она, во всяком случае, очень страдала? И тебе ее не жалко? - спросил Джальма немного неестественно, но все с той же ласковостью. Прежде чем жалеть других, я думаю о ваших страданиях... и они слишком меня трогают, чтобы я мог жалеть посторонних! - лицемерно отвечал Феринджи; влияние Родена уже сказывалось на душителе.