Он снова и посильнее потряс руку иезуита, с флегматичным упрямством, которое могло вывести из себя самого терпеливого человека на свете. Мой преподобный и дорогой отец, так как вы не спите, то выслушайте меня, прошу вас. Раздраженный болезнью, приведенный в ярость упорством прелата, Роден быстро повернулся, устремил на итальянца горевшие мрачным огнем глаза и с горечью воскликнул, кривя в насмешливую улыбку губы: - Вам, верно, очень хочется, монсиньор, видеть меня набальзамированным и выставленным на катафалке с горящими свечами, как вы только что говорили, если вы пришли меня мучить и ускорять конец моей агонии? - Я, дорогой отец! Великий Боже, что вы говорите? - и кардинал воздел руки к небу, как бы призывая его в свидетели нежного участия, какое он питал к иезуиту. Я говорю то, что сейчас слышал: перегородка ведь очень тонка, - с удвоенной горечью произнес Роден. Если вы хотите сказать, что я от всей глубины души желаю вам христианской примерной кончины... О! Вы не ошибаетесь, мой дорогой отец: мне было бы очень приятно видеть вас после вашей благочестивой жизни предметом поклонения всех верных... - А я вам скажу, монсиньор, - выкрикнул Роден слабым, прерывистым голосом, - что выражать такие желания у постели безнадежно больного более чем жестоко!.. И берегитесь, - продолжал он, несмотря на свою слабость, - если мне будут надоедать, мучить, не давать покоя, - я умру совсем не христианским образом, предупреждаю вас, и никому не придется использовать мою кончину в своих целях. Эта гневная вспышка утомила Родена. Он уронил голову на подушки и отер запекшиеся губы платком.